Когда война — внутри



Когда война — внутри

Спектакль «Картотека» на малой сцене Харьковского академического украинского драматического театра имени Т. Шевченко, поставленный по пьесе польского поэта, прозаика и драматурга Тадеуша Ружевича, стал настоящей сенсацией в театральной жизни Харькова и Украины. Бесспорно, спектакль явился заметным театральным событием и всего прошедшего 2017 года. Поставил пьесу на харьковской сцене режиссер, заслуженный деятель культуры Польши Анджей Щитко. Проект был реализован при поддержке Министерства культуры и национального наследия Республики Польша.

 

Пьеса Тадеуша Ружевича — о том, что происходит с внутренним миром человека, прошедшего сквозь горнило войны. Даже, если судьба уберегла его от физических увечий… Социально-психологической адаптации и санаторно-курортного лечения в таких случаях бывает явно недостаточно. Проходят дни, годы, а война не отпускает человека. Война — не извне. Она — изнутри. И уже навсегда.

Пока юристы-международники, политики спорят о терминологии, дифференцируя военные действия и вооруженные конфликты, потери сторон всегда исчисляются человеческими жертвами. За общей статистикой — горе отдельных людей.

Мир «изнутри» вчерашних героев войны нередко превращается в театр абсурда. Об этом не принято говорить. Драматурги-абсурдисты, напротив, стремятся препарировать проблемы людей, вернувшихся из «горячих точек». Театр абсурда и зародился, как живая реакция отчаяния человека, прошедшего войну. Через призму абсурда война являет собой безусловное зло. В абсурдистской пьесе, как правило, всё происходит «нигде» и «ни с кем». От этого пьеса становится масштабней, нисколько не теряя своей остроты. Герой в спектакле «Картотека» — человек безымянный. Вернее, у него множество имён: Казик, Вацек, Виктор, Янек, Юрек…

Главную роль Героя в спектакле «Картотека» блистательно исполнил харьковский актёр, мастер сцены Валерий Брилёв, наделённый не только мощным сценическим темпераментом, но и способностью глубоко проникать во внутренний мир своего персонажа. Актёр рассказал журналу «Губерния» об особенностях работы над захватывающе интересной, но очень непростой ролью в этом сложном спектакле.

— Существует мнение, что Герой пьесы — это сам драматург. Несмотря на то, что пьеса написана была в уже далёком 1960 году, она не просто свежа по стилистике, но скорее, даже новаторская.

 Драматург Тадеуш Ружевиа со своим старшим братом во время Второй мировой войны состояли в польском Сопротивлении, служили в Армии Крайовой. Старший брат очень высоко ценил Тадеуша. Он даже говорил: «Ты будешь лучше, чем я». В 1944-м старшего брата немцы расстреляли. Для Тадеуша Ружевича это, безусловно, стало потрясением. В пьесе «Картотека», когда входишь в материал, то начинаешь понимать: кроме текстов существует нечто намного большее. Ружевич — классик театра абсурда. Именно Ружевич сделал своего рода прорыв в драматургии, ведь до него никто так не писал. В его текстах важен сам переход от слова к мысли.

 Текст одновременно и простой, и сложный. В нём много кодов и символов…

— В «Картотеке», помимо текста, в двух-трёх словах бывает заложена глобальная мысль. Кто- то из противников Ружевича говорил, что его пьесы — это некий сбор текста, и, дескать, всё это мусор. Но это далеко не так.

— Как работали над материалом, какие механизмы находили?

— Анджей Щитко в 2014 году ещё до «Картотеки» поставил в нашем театре спектакли: «Прощай, Иуда...» и «Антигона в Нью-Йорке». Режиссёр на репетициях повторял нам — не спешите проговаривать слова, потому что зритель должен успеть понять, о чём вообще речь. Например, такой текст:

— Мы с вашим батьком полювали.

 На кого?

— Один на одного.

Всё. После этого, сразу же пошла другая тема  другой текст. И до зрителя надо успеть донести мысль.Анджей понимал природу существования актёра в этой роли, и он как-то бросил такую фразу: «Нужно многократно прогонять роль, чтобы запомнить технически переключения». Роль и сложна этими моментальными переключениями. Сцены все разные по мысли, по физике и по эмоциональной наполненности.

— В многократном повторении и был найден тот самый механизм?

— Да, я понял механику существования актёра в этой пьесе.

— За каждой репликой стоит большая боль?

— Не просто боль, а судьба пережитого, человеческие судьбы.

— Был ли кастинг на главную роль? У режиссёра оставались сомнения относительно вас?

— На первую встречу я пришёл, ещё не прочитав пьесу, поскольку не сумел найти перевод с польского. Поначалу я думал, что Герой — молодой парень, лет тридцати, а значит, это — энергия, любовь… Но оказалось, что Герой как раз моего возраста, и я понял, почему Анджей дал роль именно мне. Совпала актёрская психофизика.

— Время от времени Герой во сне кричит: «Стой! Стой! Кто идёт? Стой! Стрелять буду!». И это распространено среди людей, прошедших войну. Например, воины-афганцы рассказывают, что война не отпускала лет двадцать… Много ли приходит на спектакль военных, людей в камуфляжной форме?

— Я не знаю, в форме — не видел. Но, наверняка, в зале есть люди, прошедшие войну, и эта тема не может их не волновать.

— В пьесе Герой с чувством стыда и глубочайшего раскаяния признаётся: «Я хлопал, аплодировал!».

— Да, но далее по тексту идут такие слова: «Все хлопали… Многие хлопали, но уже забыли об этом». То есть, Герой не может забыть того, о чем многие позабыли. История помнит, как прогрессивные мыслители не только Германии, но и Европы аплодировали в конце 30-х годов прошлого века силе и мощи Третьего рейха. Это и аплодисменты сталинскому режиму.

Многие аплодировали, но не хотят об этом помнить, а кто-то не может забыть. И причиной этому — совесть.

— «Картотека» — это всполохи памяти, похожие на мощную фотовспышку, которая высвечивает из тьмы отдельные лица, события. Внутренние цензоры (три старца) не дают Герою покоя, а персонажи из прошлого (за редким исключением) говорят с ним на языке претензий.

Прошло 15 лет, как ты вышел в магазин за сигаретами, — с укором говорит являющаяся в снах-фантазиях жена. Есть ли шанс у вашего героя преодолеть так называемый «личностный распад»?

— Я даю шанс своему Герою возродиться, а иначе и быть не может. Есть в спектакле такой персонаж — Дядя. Он идёт из монастыря сто километров пешком, и заходит в гости к своему племяннику. Для меня были вопросы по данной сцене, так как она — одна из наиболее сложных. Я разбирал каждое предложение, каждое слово и нашёл свой внутренний ход.

Дядя — это тот человек, которому всегда можно открыть душу. При любых жизненных обстоятельствах. Это отдушина Героя, его свет. Дяде он может сказать то, чего никому и никогда не скажет. Там есть такие слова о дяде: «Чесна та проста людина». Далее драматург использует приём повторяемости. Но это не означает, что Герой многократно встречается с Дядей. На мой взгляд, вся трагедия и заключается в том, что этой встречи так и не произошло. Именно поэтому Ружевич пишет: «Дядя же ничего не знает! Ни-че-го… Дя-дя! (зовёт)».

— Есть в спектакле и другая сцена, которая вселяет надежду на перерождение Героя. Сцена с молодой девушкой. Она пришла, попросила кофе…

— Смысл этой сцены такой: приходит 19-летняя девушка, чистая душа, поэтому я говорю ей: «Я вам верю, вы настоящая».

— Почему же она тогда пугается и убегает?

— Я лично играю о том, что существует в мире чистота. Что бы мы ни говорили. Она существует. Просто с этой девушкой никто и никогда открыто не говорил. Она понимает, что опасности никакой нет. Поэтому родился жест, где Герой как бы дотрагивается, а потом отводит руку. Ему не хочется разрушить доверительность, чистоту, правду, искренность. Герой задаёт вопрос: «Ну почему нельзя сказать самого главного другому человеку? Самого важного?».

Ей ещё можно, а другим — уже нельзя… Тут присутствует и более широкая философия: надежда на молодое поколение. В пьесе есть примерно такие слова: «В тебе вся надежда и радость мира, ты должна быть доброй, чистой, весёлой. А мы уже — потерянное поколение. Мы все жили во тьме, под землёй». Нас перемолола система, в которой мы существовали.

— Вы сами нашли смысл этой сцены или совместно с режиссёром?

— Я благодарен Анджею Щитко за то, что он дал мне возможность сделать эту сцену так, как я её сразу почувствовал. Он вообще не диктатор, человек толерантный, и работать с ним было легко.

— Как вам удалось настолько тонко провести психологический рисунок роли, чтобы образ при всём внутреннем мятеже и надорванном нерве получился цельным?

— Действительно, в спектакле масса символов. С 2005 года я работал с Андреем Жолдаком. В его спектаклях также было много символики. Этот опыт мне и помог при работе с пьесой абсурда.

— Как оценили спектакль польские коллеги?

— Режиссёру наша работа понравилась. Польская делегация побывала на премьере спектакля. Наш коллега Конрад, заведущий литературной частью драматического театра имени Александра Вегиерко в Белостоке, посмотрев наш премьерный спектакль, сказал: «Да, это Ружевич. Мы обязательно хотим, чтобы вы приехали в Польшу». Это была высокая оценка. Мы ездили в Белосток на фестиваль восточного партнерства «Направление — Восток». Планируем поехать со спектаклем и в Познань.

— Каждый, кто испытал чувство иррациональности и абсурда войны, может сказать: «Герой этой пьесы — я».

— К сожалению, это так. Жаль, что пьеса злободневна для многих стран, и очень больно, что она актуальна и для Украины.

 

Беседовала Нина Спасская

 

 

 

Оставить комментарий




ФИО *
Контактные телефоны
Текст сообщения *
Ваш e-mail *
captcha

Поля, отмеченные *, являются обязательными для заполнения